История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

поход, он вернулся к Рейну, и его отступление не было ни тревожимо врагами, охваченными страхом и смятением, ни затруднено непроходимостью дорог благодаря принятым им мерам предосторожности. Ибо, хотя он выступил в сухую погоду, не доверя этому редкому в германском климате ведру и опасаясь на обратном пути дождей и разливов, он оставил позади себя Луция Апрония с отрядом войск, поручив ему все необходимые заботы о поддержании дорог в проезжем состоянии.

Когда он уже был в пути, прибыли послы от Сегеста, умолявшие о помощи против партии Арминия, которая осадила его и теснила. Он раздражал своих соплеменников, отговаривая их от войны, тогда как Арминий, гордый и предприимчивый, говоривший лишь о защите свободы и отражении рабства, гораздо лучше находил отклик у этих варваров. Среди послов Сегеста был его сын Сегимунд, который не без страха явился снова под власть римлян, которых жестоко оскорбил во время восстания германцев и гибели Вара. Ибо, будучи жрецом алтаря, посвящённого Августу в земле убиев, он разорвал свои жреческие одежды и присоединился к мятежникам. Германик, однако, принял его милостиво и отправил под охраной на другой берег Рейна. Он благосклонно выслушал просьбу Сегеста и не замедлил вернуться, чтобы освободить его. Он атаковал осаждавших, заставил их отступить от крепости.

Сегест вышел в сопровождении множества своих родственников и клиентов, последовавших за ним. Возле него виднелись также знатные дамы, среди которых была его дочь, жена Арминия, в то время беременная. Она была более преданна чувствам к мужу, чем к отцу, и, представая перед Германиком, не пролила ни слезинки, не унизилась до мольб, недостойных её, но сохраняла глубокое молчание, скрестив руки и устремив взор в землю. Во главе всей этой толпы Сегест, высокий ростом и исполненный достоинства, как старый и верный союзник, произнёс следующую речь:

«Не впервые сегодня я доказываю свою непоколебимую преданность римскому народу. С тех пор как Август даровал мне права гражданства, у меня не было ни друзей, ни врагов, кроме ваших. Не то чтобы я отрекался от своей родины или ненавидел её (я знаю, что предатели становятся ненавистны даже тем, кому служат), но потому, что интересы римлян и германцев казались мне очевидно общими, и я предпочитал мир войне. По этим причинам я обвинил перед Варом похитителя моей дочери, нарушителя договоров с вами. И, видя, что этот бездеятельный вождь губит себя промедлением, я умолял его схватить всех нас – меня первого, Арминия и его сообщников. Свидетельницей тому – та кровавая ночь, последняя для Вара. О, если бы она стала последней и для меня! Мои последующие поступки, продиктованные обстоятельствами, легче оплакать, чем оправдать. Однако я заковал Арминия в цепи, а затем и сам носил оковы, наложенные его сторонниками. И при первой же возможности я отвергаю свои недавние действия, возвращаясь к прежним, предпочитая покой хаосу. Не надежда на награду приводит меня к вам, но желание смыть пятно вероломства и стать для германцев посредником перед вами, если когда-нибудь они предпочтут раскаяние гибели. Я прошу пощады для юности и неразумия моего сына. Что же до моей дочери, признаюсь, я привёл её сюда против её воли. Вам решать, видеть ли в ней жену Арминия или дочь Сегеста.»

Германик ответил на эту речь с великой благосклонностью: он обещал Сегесту безопасность для его детей и родственников и гарантировал ему владения в Нижней Германии. Затем он повёл армию назад и с согласия Тиберия принял титул Императора. Жена Арминия родила сына, чьи удивительные приключения были описаны Тацитом в утраченных книгах его «Анналов».

Приём, оказанный Сегесту, вызвал среди германцев либо скорбь, либо радость – в зависимости от того, жаждали ли они войны или боялись её. Но Арминий, помимо оскорбления, нанесённого ему через его жену, носился как безумный по земле херусков, призывая их взяться за оружие против Сегеста и Германика. Он не скупился на язвительные слова:

«О, прекрасный отец! Великий полководец! Каков подвиг храброго войска – увести пленную женщину силой четырёх легионов! А я обратил в бегство три легиона и трёх легатов! Я веду войну не предательски и не против беременных женщин, но открыто сражаюсь с вооружёнными врагами. В наших лесах до сих пор висят римские знамёна, подвешенные в честь наших богов. Пусть Сегест живёт на покорённом берегу, пусть вернёт сыну позорное жречество – но германцы никогда не простят ему, что по его вине они видят между Рейном и Эльбой фасции, секиры и римскую тогу. Другие народы, не знающие власти Рима, не ведают ни казней, ни податей. Мы освободились от них своей доблестью, мы посмеялись над этим Августом, которого они обожествляют, над этим Тиберием, избранным ему в преемники с такой помпой. Неужели мы испугаемся юного безрассудца без опыта и мятежных легионов? Если вы предпочитаете жить на родине, под взорами своих предков, со всеми древними правами, а не под властью надменных господ, если вы не хотите видеть среди себя новые колонии – следуйте за Арминием к свободе и славе, а не за Сегестом, подающим пример позорного рабства!»

Эти страстные призывы подняли не только херусков, но и соседние племена. Ингвиомер, дядя Арминия, известный и уважаемый римлянами, также поддался влиянию племянника.

Германик счёл недопустимым дать время формирующемуся союзу собрать все силы. Он немедленно отправил Цецину с четырьмя легионами, приказав ему пройти через земли бруктеров и выйти к реке Эмс. Педон повёл конницу вдоль границ Фризии. Сам Германик погрузил остальные войска на корабли и двинулся по Рейну и Эйсселу, пересекая озеро, которое позже стало Зёйдерзе. Общий сбор был назначен в устье Эмса, где флот, конница и легионы Цецины соединились. Хауки предоставили римлянам подкрепления. Бруктеры, чтобы лишить армию Германика провианта, сами опустошали свои земли. Отряд под командованием Стертиния, посланный Германиком, разбил их и обратил в бегство; среди трофеев оказался один из орлов, потерянных при поражении Вара. Затем римляне двинулись против Арминия, опустошая земли между Эмсом и Липпе, и достигли зловещего места, где шесть лет лежали непогребёнными останки легионов Вара, изрубленных на куски.

Германик, будучи человеколюбивым и любимым народом, пожелал отдать последние почести этим жалким останкам стольких храбрых воинов и их несчастного вождя. Все, кто сопровождал его, прониклись тем же чувством, вспоминая о своих друзьях и близких, размышляя о печальной участи войны и бедствиях, которым подвержено человечество. Цецина, по приказу полководца, отправился вперед, чтобы разведать леса и ущелья в окрестностях, опасаясь возможных засад, а также навести мосты через болота и построить гати на топких и грязных участках.

После этих приготовлений вся армия двинулась вперед, чтобы стать свидетелем зрелища, ужасного само по себе и бесконечно скорбного из-за воспоминаний, которые оно вызывало. Сухие, побелевшие кости усеяли поле, разбросанные или сваленные в кучи – в зависимости от того, погибли ли воины в бегстве или сражаясь плечом к плечу. Повсюду валялись обломки сломанного оружия, конские скелеты, орудия пыток, которыми победители мучили пленников, варварские алтари, на которых были принесены в жертву трибуны и первые центурионы. Те, кому посчастливилось спастись от этой катастрофы, указывали своим товарищам места, отмеченные главными событиями трагедии: здесь был ранен Вар, там, в отчаянии, не видя иного выхода, он пронзил себя мечом; этот поросший травой холм – трибуна, с которой Арминий обращался к победителям. Они рассказывали о разных проявлениях его наглости и жестокости, с болезненным удовлетворением вспоминая то, что когда-то причинило им глубочайшую боль.

Обряды благочестия, ради которых армия Германика прибыла в эти скорбные места, были исполнены с усердием. Никто не знал, воздает ли он почести своим близким или чужим, но, считая друзьями и родными всех, кого объединила общая участь, воины, разрываясь между горем по товарищам и ненавистью к врагу, сложили кости в общую груду, проливая слезы и клянясь отомстить. Насыпь покрыли